Viktor Eduard Prieb - Literatur
Poesie

Meine Übersetzungen

Winter 2015, Berlin
Александр Сергеевич Пушкин

(* 6-го июня 1799 г. в Москве;
† 10-го февраля 1837 г., Санкт-Петерсбург)


был вторым из пяти детей бывшего гвардейского офицера Сергея Львовича Пушкина и его супруги Надежды Осиповны, урожденной Ганнибал. По отцовской линии он происходит из старого дворянского рода. По материнской линии его прадед был Абрахам Петрович Ганнибал, исходно африканский раб, подаренный царю Петру Великому: ставший его крестным сыном и дослужившимся позже до генерал-майора и губернатора Реваля (Таллин).

Пушкин считается русским национальным поэтом, основоположником современной русской литературы и языка.
До вступления Наполеона в Москву в 1812 г. русский высший свет говорил по-французски. После последующего за этим пожара Москвы возник вопрос, почему собственно говорится на языке врага. Пушкин в своих стихах, драмах и рассказах подготовил путь для применения обиходного русского языка. Он создал повествовательный стиль, смешивающий драму, романтику и сатиру - стиль, который с тех пор неразрывно связан с русской литературой и которыый массивно повлиял на многочисленных русских поэтов.
Его романтическими современниками были Байрон и Гёте, на него повлиял Вольтер и шекспировские трагедии.


Я вас любил...
(Анне Олениной,)
(в метре пятистопного ямба)

1929

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.

* * *



Посвящение графине К. Собанской
(авантюристка и тайный агент царского правительства, в которую были влюблены и которой посвящали свои стихи А. Пушкин и А. Мицкевич)
(в метре четырехстопного ямба)

1830 г.

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...

* * *



"exegi monumentum"
(в метре четырех-, пяти- и шестистопного ямба)

1836

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не заростет народная тропа,
Вознёсся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовёт меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.

* * *



Письмо Татьяны к Онегину
(«Евгений Онегин», Глава третья, XXXI»)

(в метре четырехстопного ямба)

Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Всё думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
Но говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне всё вам скучно,
А мы... ничем мы не блестим,
Хоть вам и рады простодушно.

Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы верная супруга
И добродетельная мать.

Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете...
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан богом,
До гроба ты хранитель мой...
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно... нет, это был не сон!
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!
Не правда ль? я тебя слыхала:

Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью?
Не ты ль, с отрадой и любовью,
Слова надежды мне шепнул?
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это всё пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное...
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю...
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи,
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!

Кончаю! Страшно перечесть...
Стыдом и страхом замираю...
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю...

* * *



Письмо Онегина к Татьяне
(«Евгений Онегин», Глава восьмая, XXXII»)

(в метре четырехстопного ямба)

Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!

Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило...
Несчастной жертвой Ленской пал...
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан!

Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!

И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...

Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной -
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать - и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени,
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог.
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..

Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле,
И предаюсь моей судьбе.

* * *



XLIII.
"Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной девочки любовь?
И нынче - боже - стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь... Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно.
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой...

XLIV.
"Тогда - не правда ли? - в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась... Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

XLV.
"Я плачу... если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам...
А нынче! - что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

XLVI.
"А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, встретила я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей...

XLVII.
"А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны...
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость, и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна".

* * *



Alexander Sergejewitsch Puschkin

(* 6. Juni 1799 in Moskau;
† 10. Februar 1837, Sankt Petersburg)


war das zweite von fünf Kindern des vormaligen Gardeoffiziers Sergei Lwowitsch Puschkin und dessen Ehefrau Nadeschda Ossipowna, geborene Hannibal. Väterlicherseits stammte er aus einem alten Adelsgeschlecht. Mütterlicherseits war sein Urgroßvater Abraham Petrowitsch Hannibal, ursprünglich ein afrikanischer Sklave, der dem Zaren Peter dem Großen geschenkt, dessen Patenkind wurde und später bis zum Generalmajor und Gouverneur von Reval aufstieg.

Puschkin gilt als russischer Nationaldichter und Begründer der modernen russischen Literatur.
Bis zum Einmarsch Napoleons in Moskau 1812 sprach die russische Oberschicht Französisch. Nach dem darauf folgenden Brand Moskaus fragte man sich, warum man eigentlich die Sprache des Feindes spreche. Puschkin bereitete in seinen Gedichten, Dramen und Erzählungen der Verwendung der Umgangssprache den Weg; er schuf einen erzählerischen Stil, der Drama, Romantik und Satire mischte – ein Stil, der seitdem untrennbar mit der russischen Literatur verbunden ist und zahlreiche russische Dichter massiv beeinflusste.
Seine romantischen Zeitgenossen waren Byron und Goethe; er wurde beeinflusst von Voltaire und den Shakespeareschen Tragödien.


Ich liebte Euch...
(für Anna Olenin)
(In Metrum des fünfhebigen Jambus)

1929

Ich liebte Euch: Vielleicht erlöscht’ die Liebe
In meiner Brust noch nicht so ganz und voll.
Ich halte aber sie von Euch fern lieber.
Ich will mit ihr Euch grämen keinen Zoll.
Ich liebte Euch stillschweigend, ohne Hoffnung,
Von Furchtsamkeit, von Eifersucht gequält.
Ich liebte Euch so ehrlich und so offen
Wie Ihr geliebt von Andrem seid erwählt.

* * *



Widmung an die Gräfin K. Sobanskaja
(eine Abenteurerin und Geheimagentin der Zarenregierung, in wen A. Puschkin und A. Mickiewicz verliebt waren und ihr ihre Gedichte widmeten)
(In Metrum des vierhebigen Jambus)

Jahr 1830

Was ist dir meines Namens Schall?
Der stirbt wie traurig Lärm der Wellen,
Die gegen fernes Ufer prellen,
Wie nachts im Walde Widerhall.

Er hinterlässt nur tote Spur
In der Erinnerungen Wüste
Wie ein aufm Grabstein Inschrift-Muster
In der fremdsprachigen Gravur.

Was ist darin? Vergessn schon lang
In neu rebellischen Geplänkeln,
Gibt deinem Geist er keinen Drang
Zum reinen, zärtlichen Andenken.

Doch lass am stillen Trauertag
Aus deiner Sehnsucht ihn erheben.
Sag, die Erinnrung an mich magst,
Ein Herz gibt's nur, in dem ich lebe...

* * *



"exegi monumentum"
(In Metrum des vier-, fünf- und sechshebigen Jambus)

1836

Ich hab mir aufgesetzt ein Denkmal nicht handwerklich,
Zu ihm wird nie mit Graß verwachsen Volkespfad,
Es übertraf empor mit stolzem Haupt gar merklich
Der Alexandersäule Grat.

Nein, sterbe ich nicht ganz – Tod überdaurt die Seele,
In sehnlich' Leierklang entgeht Verwesen sie –
Und ruhmreich bleibe ich, solang’s in Mondeshelle
Poeten gibt und Poesie.

Mein Ruf erschallt fürwahr durch ganzes Russland milder
Und jede Sprache hier nennt mich im Augenblick,
Ein stolzes Slavenkind, ein Finne und ein wilder
Tunguse, Steppenfreund Kalmyk.

Ich bleibe lange Zeit dem Volk dadurch gefällig,
Dass ich mit Leier wach die Herzensgüte tat,
Dass ich in harter Zeit die Freiheit rühmte selig,
Um Gnade zu Gefallnen bat.

Dem Gottes Willen sei, o Muse, nun gehorsam,
Vor Kränkung – keine Angst, verlang nicht Lorbeerkranz.
Verleumdung sowie Lob nimm gleichgültig, geruhsam,
Bestreite Toren nicht und Schwanz.

* * *



Tatjanas Brief zu Onegin
("Eugen Onegin", Kapitel 3, XXXI»)

(In Metrum des vierhebigen Jambus)

Ich schreibe Euch nun – was für Sühne!
Was soll ich fügen noch hinzu?
Ich weiß, jetzt liegt’s in Eurem Sinne,
Mich zu verachten nahezu.
Doch Ihr, verspürend tief im Innren
Zu meinem Los Barmherzlichkeit,
Verlasst mich nicht in dieser Zeit.
Zunächst wollt’ ich bewahren Schweigen.
Vertraut Ihr mir: Von meinem Schmach
Erfuhrt Ihr nie, hätt’ ich nur schwach,
Nur wenig Hoffnungen etwaige,
Nur selten, wöchentlich einmal
Zu sehen Euch bei uns normal,
Zu hören wie Ihr redet trefflich,
Ein Wort zu sagen Euch und dann
Zu denken Tag und Nacht fortan
An Eins nur bis zum neuem Treffen.
Man sagt doch, Ihr seid menschenscheu.
Und es ist Euch im Dorf langweilig,
Und wir... Wir sind nur schlicht und treu,
Doch freuen uns auf Eu’r Verweilen.

Wozu besuchtet Ihr uns hier?
In Einöde vergessnen Ortes
Ich hätte Euch gekannt ja nie,
Erfahren nie Qual dieser Sorte.
Und Seelenflug in diesen Worten.
Mit Zeit gebändigt (wer's schon weißt?),
Ich fänd’ ein Freund nachm Herzens Rate
Und wärd’ zur treuen Ehegattin,
Und tugendhaften Mutter einst.

Ein Andrer!.. Nein, ich hätte Keinem
Mein Herz verschenkt, das wär’ Verrat!
Nach Himmels Willen bin ich Deine.
Bestimmt ist das im höchsten Rat...
Als Pfandgut war mein ganzes Leben
Für sich'res Treffen nur mit Dir.
Ich weiß, dass Gott schuf Dich soeben
Und als Beschützer schickte mir...
Und Du erschienst mir schon in Träumen
Unsichtbar noch warst Du mir lieb,
Dein schöner Blick war Herzensdieb,
Die Stimme klang in Brust wie Reime
Schon lange... – Nein, das war kein Traum!
– Erkannte Dich ich und gedanklich
Gesagt: „Das ist er!“ Mir ward’s schwankend
Sogleich, als Du betratst den Raum.
Ist das nicht wahr? Dich hört’ ich dankend:

Du sprachst gelegentlich zu mir,
Als ich den Armen half und Kranken,
Statt Gram die Freud' versucht' zu tanken
Durch flammendes Gebet zu Dir?
Warst Du das nicht, charmant’ Erscheinung,
Wer für Moment, nach meiner Meinung,
In klarem Dunkel mir erschien,
Verneigend sich zu meinem Kissen,
Die Hoffnungsworte ließ mir fließen
Und Seele schmelzen schlicht dahin?
Bist Du mein Schutzengel gesuchter,
Oder heimtückischer Versucher?
Na komm', zerstreue mein Zwielicht.
Vielleicht ist alles nur noch Leere,
Der jungen Seele falsche Sicht!
Die Zukunft bringt mir andre Lehren...
Doch sei es drum! Und mein Schicksal
Vertrau' Dir an ich nun für ewig,
Ich weine aus Dir mein Trübsal,
Und fleh’ um Schutz Dich untertänig...
Stell Dir das vor: Ich bin allein,
Versteht mich niemand, meine Seele,
Vernunft bei mir verwelkt unselig,
Zugrunde geh ich, wie es scheint.
Auf Dich ich warte in der Hoffnung,
Dass du mein Herz zum Leben weckst.
Sei denn, damit’s nicht weiter wächst,
Du brichst den Traum durch Vorwurf schroffen!

Nun Schluß! Den lese ich nicht mehr...
Mir ist’s beschämend, angst und bange...
Eu’r Anstand ist nun mir Gewähr,
Ich überlass’ mich dem solange...

* * *



Onegins Brief zu Tatjana
("Eugen Onegin", Kapitel 8, XXXII»)

(In Metrum des vierhebigen Jambus)

Ich seh’ voraus es: Euch verletzt
Geheimer Beichte hier Betrachtung.
Und was für bittere Verachtung
Zeigt Euer Blick mir stolz ab jetzt!
Was will ich nun? Mit welch’ Zielsetzung
Eröffne meine Seele leicht?
Und welchem boshaften Ergötzen
Gewähre Anlaß ich vielleicht!

Euch einmal zufällig getroffen,
Gemerkt Eur’ Liebe zarte Hoffnung,
Traut’ ich ihr nicht über den Weg,
Gab keine Chance der netten Wahrheit
Und meine gottverdammte Freiheit
Wollt’ ich verlieren keineswegs.
Und etwas noch uns trennte damals...
Als Unglücksopfer Lenskij fiel...
Mein Herz rieß ab ich nach dem Drama
Von allem, was ihm mal gefiel.
Für alle fremd, für alles Gaffer,
Dacht’ ich mir: Freiheit bringt ins Lot
Mein Leben, Glück. Mein lieber Gott!
Was für ein Irrtum, was für Strafe!

Nein, Euch zu sehn jed’n Augenblick,
Zu sein von Euch ein blasser Schatten,
Verliebt zu fangen Euren Blick,
Von Euch ein Lächeln zu ergattern,
Euch zuzuhören, zu verstehn
Eure Vollkommenheit besonnen,
Vor Euch erstarrt vom Leid zu stehn,
Verblasst zu siechen... Das ist Wonne!

Doch dies bleibt mir verweigert und
Euch hinterher ich lauf’ wie Blinder.
Mir ist wert jeder Tag und Stund:
Doch ich vergeud’, gesagt gelinde,
Vom Schicksal mir erteilte Zeit.
Dabei ist die auch schweres Leid.
Ja, meine Tage sind verstrichen.
Damit so schnell kommt Ende nicht,
Muss ich sein jeden Morgen sicher,
Dass Euch am Tage sehe ich...

Ich fürchte, dass in meinem Flehen
Ersieht mit Strenge Euer Blick
Ein hinterhältiges Vergehen –
Ich ernte Zorn für diesen Trick.
Wenn Ihr nur wüstet, wie ist’s kläglich,
Zu leiden an der Liebesglut,
Zu flammen und vernünftig täglich
Zu dämpfen Leidenschaft im Blut,
Zu wollen Eure Knie umarmen
Und, heulend, neben Eurem Fuß
Zu beichten, flehend um Erbarmen,
Euch alles was ich beichten muss.
Stattdessn soll ich zeigen Kälte
In meinen Reden, meinem Blick,
Gespräch in Ruhe führn, ohn’ Glück
Beäugen Euch und lächeln selten!..

Doch sei’s dem so und willenlos
Kann ich Begierde nicht mehr stillen.
Das war’s: Ich bin in Eurem Willen,
Ergebe mich nun meinem Los.

* * *



XLIII
"Onegin, ich war damals jünger
Und besser aus der heutig’ Sicht,
Und liebte Sie. Was hab’ errungen?
Was fand in Ihrem Herzen ich?
Was für ’ne Antwort? Nur die Strenge.
Ist’s nicht so? Kannten Sie in Mengen,
Des jungen Mädchens Liebesglut?
Und jetzt – mir stockt in Adern Blut,
Wenn ich nur denk’ an Ihre Rede
Und auch an Ihren kalten Blick...
Und doch im bittren Augenblick
Verhilten Sie sich richtig edel.
Sie hatten recht damals mit mir:
Ich danke Ihnen sehr dafür...

XLIV
Damals – nicht wahr? – in der Einöde,
Weit weg von Hektik und Gerücht
War ich für Sie vielleicht wie jede...
Wieso verfolgen jetzt Sie mich?
Warum bin Ziel Ihrer Begierde?
Vielleicht dank meiner Fürstinwürde,
Der Oberschicht, wo ich zur Zeit
Verkehre, reich, bekannt so weit,
Dem Mann, in Schlachten schwer verstümmelt,
Wofür uns kuschelt Zarenhof?
Weil meine Schmach wär’ jetzt als Stoff
Für jeden Klatsch und Tratsch bestimmend
Und könnt’ für Sie in Oberschicht
Verführers Ehre stelln in Sicht?

XLV
Wenn Sie sich noch an junges Mädel,
An mich von einst, erinnern zart
Dann wissen Sie, dass Ihren Tadel,
Gespräch, abweisend, kalt und hart,
Hätt’ ich die Macht dazu und Würde,
Würd’ vorziehn leidiger Begierde,
Den Tränen sowie diesem Brief.
Als ich in Träumen war einst tief,
Da hatten Sie sogar Erbarmen,
Vor meinem Alter noch Respekt...
Und jetzt! – Wieso? Was für Aspekt
Brachte Sie jetzt in meine Arme?
Was führte Sie mit Ihrem Sinn
Zum Sklaven Kleingefühles hin?

XLVI
Doch mir, Onegin, ist der Luxus
Nur des beschämten Lebens Tand
Die Welterfolge, Prachtauswüchse,
Mein Haus und Bälle, hoher Stand –
Was ist das? Ich wär’ froh gerade,
Den Trödel dieser Maskerade,
Den Glanz, die Späße allerart
Gleich abzugeben für den Gartn,
Fürs Buchregal, für das Zuhause,
Für Orte, wo zum ersten Mal,
Onegin, sah ich Sie einmal,
Für anspruchslosen Friedhof draußen,
Wo Schatten sind, einsames Kreuz
Für meine Amme steht aus Holz...

XLVII
Das Glück ja war so nah, so möglich!..
Mein Los ist klar. Jetzt ist für mich
All das vorbei. Damals, womöglich,
Agierte unvorsichtig ich:
Die Mutter flehte mich mit Tränen,
Beschwöhrte mich. Trotz allem Sehnen
War jedes Schicksal mir egal...
Ich heiratete. Dieses Mal
Sie müssen, bitte, mich verlassen.
Ich weiß, dass dem Begehren trotz
Bewahren Ehre Sie und Stolz.
Ich liebe Sie (wozu anmaßen?),
Doch bin vergeben ohne Reu’
Und bleibe ihm für ewig treu“

* * *




Aus meinem poetischen Sammelband
"Was gereimt werden muss".


All meine literarischen Manuskripte
(PDF-Digitalskripte)